Чем дальше, тем страшнее
Jan. 11th, 2018 03:18 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
urpflanzeПисатель Сергей Носов (1957 г.р.) описывает 90-е годы так "Девяностые годы – это Россия на электрическом стуле, с сухими, не смоченными губкой электродами. Это когда трясёт долго-долго и буквально жареным пахнет, и буквально дым из ушей." (http://lpgzt.ru/aticle/67162.htm)
Экономическую сторону своей жизни в в начале восьмидесятых годов он описывает так:
"-И как новоявленный писатель зарабатывал на хлеб насущный?
– В те годы многие мои друзья поэты и философы работали операторами газовых котельных и сторожами. И никто не видел трагедии в том, что жить приходилось на минимальную зарплату. Главное – была возможность творить, работая «сутки через трое». Вообще, не меркантильные интересы владели умами творческой интеллигенции в те годы, а стремление к самовыражению. Слово «конъюнктура» было ругательным, хуже конъюнктурщика мог быть только стукач. Действовал неписаный принцип «жить не по лжи».
Я был счастлив, когда меня всё же взяли работать охранником в Метрострой. До сих пор не понимаю, что я охранял и от кого, но ставка такая в штате была, и она позволяла мне полностью отдаться литературе. Появилась необыкновенная внутренняя свобода."
Но прошло несколько лет, и вот уже отсутствие денег ("минимальная зарплата") стала восприниматься С.Носовым не только как личная трагедия, но и как мучения и казнь всей страны.
"– В начале девяностых рухнула не только великая держава, но и величайшие в мире тиражи периодических изданий и книг. Многие либеральные интеллигенты встретили это крушение с восторгом пассажиров «Титаника». Вы тоже оказались в числе тех, кто был обманываться рад?
– Я уже писал, что во второй половине восьмидесятых мы перенесли приступ коллективной эйфории, граничившей с массовым психозом. Можно было весело и даже легко жить и в девяностые, смоделировав свой приватный мирок, но, если говорить о стране в целом, всё пропиталось воздухом тотального поражения. «Честь», «достоинство» – даже произносить слова такие стало смешно. Восприимчивость к дурным запахам в обществе стремительно притуплялась.
Я начинал свою трудовую деятельность как учёный, поэтому отлично понимал – искусственно и очень искусно рушится одна из сильнейших в мире экономик, ломается через колено уклад и мировоззрение людей. Моя семья пережила несколько тягостных лет, когда перед Восьмым марта пришлось продать семейную швейную машинку на Сенном рынке, чтобы поздравить жену. Но довольно быстро я нашёл своё место в новых условиях. В 1992 году меня взяли в детскую редакцию «Радио России», где я стал активно писать пьесы для хороших актёров. Сотрудники здесь материальных трудностей не испытывали. Но в коллективе все были поклонниками демократических преобразований, а мне была уготована роль белой вороны. В романе «Член общества, или Голодное время» я выразил своё отношение к тому трагическому моменту нашей истории. Герой лежит в больнице с сотрясением мозга в момент штурма Белого дома. И даже по прошествии многих лет его начинает тошнить, когда он вспоминает те августовские дни. После октября 93-го мне стало казаться, что единственно возможный общественный и духовный подвиг на наших просторах – это юродство.
– Значит, картина Ельцина на бронетранспортёре вас не вдохновила?
– Это был театр абсурда и время авантюристов. Творцы реформ сами охотно рекламировали свой проект как «шоковую терапию», причём перед общенациональной аудиторией будущих пациентов. Хорошо помню праздничный энтузиазм, с которым они щеголяли этим названием, словно приглашая к совместному предвкушению чуда преображения. С шоковой (или электросудорожной, как её ещё называют медики) терапией может сравниться лишь лоботомия мозга, эффективность обеих процедур примерно одинакова. Круче будет лишь электрический стул. А поскольку экономику не лечили, а именно казнили, нам и был предложен электрический стул. Девяностые годы – это Россия на электрическом стуле, с сухими, не смоченными губкой электродами. Это когда трясёт долго-долго и буквально жареным пахнет, и буквально дым из ушей.
Конечно, были и другие откровения. Именно в это время поразил любимый мною экс-президент США Ричард Никсон, который вместо встречи с Ельциным выступил на митинге радикальной оппозиции с небольшой речью и щедро ставил автографы на предъявляемых ему листовках типа «Да здравствует СССР!» и «Долой оккупационный режим!». Это была его последняя в жизни речь, по возвращении в Соединённые Штаты он умер. Как будто хотел предупредить нас перед смертью о чём-то важном. О, я хотел бы иметь листовку «Борьку Ельцина под суд!», подписанную Ричардом Никсоном. Я бы отдал за неё всю мою коллекцию избирательных бюллетеней.
Но не хочется шутить на эту тему. Скажу серьёзно – история обманет всех. Всех нострадамусов, всех советников королей, вождей, президентов, всех сильных мира сего, их жён и детей и даже их любимых собак. Всех участников и всех неучастников. История – это непобедимый игрок, всегда прикидывающийся новичком. Мы живём в эпоху невероятных событий, и никому не дано их предугадать… Вот Ленин победил сто лет назад, и что?
– А если бы вы оказались в октябре 1917 года в вашем родном Питере…
– Я жил на Карповке рядом с домом, где 10 октября 17-го члены ЦК РСДРП приняли решение о вооружённом восстании под давлением Ленина, который десять часов буквально гипнотизировал своих соратников. Проходя каждый день мимо этого места, я задавался вопросом, если бы на месте Владимира Ильича был я? Моя забывчивость и рассеяность спасла бы Россию, «я-Ленин» просто потерял бы парик по дороге и был схвачен. Полиция накрыла заговорщиков, и история пошла совсем другим путём.
– К сожалению, у неё не бывает сослагательного наклонения. А как вы относитесь к другому участнику того заседания – Сталину?
– Когда мы говорим об этой политической фигуре мирового масштаба, то у каждого встаёт свой образ. Одни скажут – виновник репрессий, другие – символ индустриализации, третьи заявят, что одно его имя поднимало солдат в атаку, четвёртые вспомнят об оставленных после смерти шинели и стоптанных сапогах… Мне возразят: а как же Гитлер? Нет, фюрер воспринимается всеми однозначно. А Иосиф Виссарионович многозначен, многогранен и до конца не разгадан."
Экономическую сторону своей жизни в в начале восьмидесятых годов он описывает так:
"-И как новоявленный писатель зарабатывал на хлеб насущный?
– В те годы многие мои друзья поэты и философы работали операторами газовых котельных и сторожами. И никто не видел трагедии в том, что жить приходилось на минимальную зарплату. Главное – была возможность творить, работая «сутки через трое». Вообще, не меркантильные интересы владели умами творческой интеллигенции в те годы, а стремление к самовыражению. Слово «конъюнктура» было ругательным, хуже конъюнктурщика мог быть только стукач. Действовал неписаный принцип «жить не по лжи».
Я был счастлив, когда меня всё же взяли работать охранником в Метрострой. До сих пор не понимаю, что я охранял и от кого, но ставка такая в штате была, и она позволяла мне полностью отдаться литературе. Появилась необыкновенная внутренняя свобода."
Но прошло несколько лет, и вот уже отсутствие денег ("минимальная зарплата") стала восприниматься С.Носовым не только как личная трагедия, но и как мучения и казнь всей страны.
"– В начале девяностых рухнула не только великая держава, но и величайшие в мире тиражи периодических изданий и книг. Многие либеральные интеллигенты встретили это крушение с восторгом пассажиров «Титаника». Вы тоже оказались в числе тех, кто был обманываться рад?
– Я уже писал, что во второй половине восьмидесятых мы перенесли приступ коллективной эйфории, граничившей с массовым психозом. Можно было весело и даже легко жить и в девяностые, смоделировав свой приватный мирок, но, если говорить о стране в целом, всё пропиталось воздухом тотального поражения. «Честь», «достоинство» – даже произносить слова такие стало смешно. Восприимчивость к дурным запахам в обществе стремительно притуплялась.
Я начинал свою трудовую деятельность как учёный, поэтому отлично понимал – искусственно и очень искусно рушится одна из сильнейших в мире экономик, ломается через колено уклад и мировоззрение людей. Моя семья пережила несколько тягостных лет, когда перед Восьмым марта пришлось продать семейную швейную машинку на Сенном рынке, чтобы поздравить жену. Но довольно быстро я нашёл своё место в новых условиях. В 1992 году меня взяли в детскую редакцию «Радио России», где я стал активно писать пьесы для хороших актёров. Сотрудники здесь материальных трудностей не испытывали. Но в коллективе все были поклонниками демократических преобразований, а мне была уготована роль белой вороны. В романе «Член общества, или Голодное время» я выразил своё отношение к тому трагическому моменту нашей истории. Герой лежит в больнице с сотрясением мозга в момент штурма Белого дома. И даже по прошествии многих лет его начинает тошнить, когда он вспоминает те августовские дни. После октября 93-го мне стало казаться, что единственно возможный общественный и духовный подвиг на наших просторах – это юродство.
– Значит, картина Ельцина на бронетранспортёре вас не вдохновила?
– Это был театр абсурда и время авантюристов. Творцы реформ сами охотно рекламировали свой проект как «шоковую терапию», причём перед общенациональной аудиторией будущих пациентов. Хорошо помню праздничный энтузиазм, с которым они щеголяли этим названием, словно приглашая к совместному предвкушению чуда преображения. С шоковой (или электросудорожной, как её ещё называют медики) терапией может сравниться лишь лоботомия мозга, эффективность обеих процедур примерно одинакова. Круче будет лишь электрический стул. А поскольку экономику не лечили, а именно казнили, нам и был предложен электрический стул. Девяностые годы – это Россия на электрическом стуле, с сухими, не смоченными губкой электродами. Это когда трясёт долго-долго и буквально жареным пахнет, и буквально дым из ушей.
Конечно, были и другие откровения. Именно в это время поразил любимый мною экс-президент США Ричард Никсон, который вместо встречи с Ельциным выступил на митинге радикальной оппозиции с небольшой речью и щедро ставил автографы на предъявляемых ему листовках типа «Да здравствует СССР!» и «Долой оккупационный режим!». Это была его последняя в жизни речь, по возвращении в Соединённые Штаты он умер. Как будто хотел предупредить нас перед смертью о чём-то важном. О, я хотел бы иметь листовку «Борьку Ельцина под суд!», подписанную Ричардом Никсоном. Я бы отдал за неё всю мою коллекцию избирательных бюллетеней.
Но не хочется шутить на эту тему. Скажу серьёзно – история обманет всех. Всех нострадамусов, всех советников королей, вождей, президентов, всех сильных мира сего, их жён и детей и даже их любимых собак. Всех участников и всех неучастников. История – это непобедимый игрок, всегда прикидывающийся новичком. Мы живём в эпоху невероятных событий, и никому не дано их предугадать… Вот Ленин победил сто лет назад, и что?
– А если бы вы оказались в октябре 1917 года в вашем родном Питере…
– Я жил на Карповке рядом с домом, где 10 октября 17-го члены ЦК РСДРП приняли решение о вооружённом восстании под давлением Ленина, который десять часов буквально гипнотизировал своих соратников. Проходя каждый день мимо этого места, я задавался вопросом, если бы на месте Владимира Ильича был я? Моя забывчивость и рассеяность спасла бы Россию, «я-Ленин» просто потерял бы парик по дороге и был схвачен. Полиция накрыла заговорщиков, и история пошла совсем другим путём.
– К сожалению, у неё не бывает сослагательного наклонения. А как вы относитесь к другому участнику того заседания – Сталину?
– Когда мы говорим об этой политической фигуре мирового масштаба, то у каждого встаёт свой образ. Одни скажут – виновник репрессий, другие – символ индустриализации, третьи заявят, что одно его имя поднимало солдат в атаку, четвёртые вспомнят об оставленных после смерти шинели и стоптанных сапогах… Мне возразят: а как же Гитлер? Нет, фюрер воспринимается всеми однозначно. А Иосиф Виссарионович многозначен, многогранен и до конца не разгадан."
